Так я слышал. Однажды Благословенный пребывал в стране Куру, где находился город под названием Каммасадамма. Там Благословенный обратился к монахам так: «Монахи!»

«Учитель!»—ответили те монахи. Благословенный сказал:

«Занимаетесь ли вы внутренним изучением, монахи?»

Когда так было сказано, один монах ответил Благословенному: «Учитель, я занимаюсь внутренним изучением».

«И каким образом, монах, ты занимаешься внутренним изучением?»

Затем монах объяснил, но то, как он объяснил это, не устроило Благословенного. Тогда Достопочтенный Ананда сказал: «Сейчас подходящий момент для этого, Благословенный! Сейчас подходящий момент для этого, Счастливый! Пусть Благословенный объяснит внутреннее изучение. Услышав это от Благословенного, монахи запомнят это».

«Тогда слушайте внимательно, Ананда, я буду говорить».

«Да, Учитель»—ответили монахи. Благословенный сказал:

«Вот, монахи, занимаясь внутренним изучением, монах изучает так: «Многочисленные различные виды страдания, которые возникают в мире, возглавляемы старением-и-смертью. В чём источник этого страдания, в чём его происхождение, из чего оно порождается и проистекает? Что наличествует, так что старение-и-смерть возникает? Чего не наличествует, так что старения-и-смерти не возникает?» По мере того как он изучает, он понимает так: «Многочисленные различные виды страдания, которые возникают в мире, возглавляемы старением-и-смертью. Это страдание имеет обретение своим источником, обретение своим происхождением, оно порождается и проистекает из обретения. Когда есть обретение, то старение-и-смерть возникает. Когда нет обретения, то старения-и-смерти не возникает.

Он понимает старение-и-смерть, его источник, его прекращение, и то, что путь, ведущий к этому, соответствует его прекращению. Он практикует таким образом и ведёт себя соответствующе. Такой монах зовётся монахом, который практикует ради абсолютно полного прекращения страданий, ради прекращения старения-и-смерти.

Затем, занимаясь внутренним изучением, он изучает так: «В чём источник этого обретения, в чём его происхождение, из чего оно порождается и проистекает? Что наличествует, так что обретение возникает? Чего не наличествует, так что обретения не возникает?» По мере того как он изучает, он понимает так: «Обретение имеет жажду своим источником, жажду своим происхождением, оно порождается и проистекает из жажды. Когда есть жажда, то обретение возникает. Когда нет жажды, то обретения не возникает».

Он понимает обретение, его источник, его прекращение, и то, что путь, ведущий к этому, соответствует его прекращению. Он практикует таким образом и ведёт себя соответствующе. Такой монах зовётся монахом, который практикует ради абсолютно полного прекращения страданий, ради прекращения обретений.

Затем, занимаясь внутренним изучением, он изучает так: «Когда возникает эта жажда, где она возникает? Когда она утверждается, то на чём она утверждается?» По мере того как он изучает, он понимает так: «Что-либо в мире, имеющее приятную и неприятную природу: вот где эта жажда возникает, когда она возникает. Именно здесь она утверждается, когда она утверждается. И что в мире имеет приятную и неприятную природу? Глаз имеет приятную и неприятную природу в мире: именно здесь эта жажда возникает, когда она возникает. Именно здесь она утверждается, когда она утверждается. Точно также ухо, нос, язык, тело, ум имеет приятную и неприятную природу в мире: именно здесь эта жажда возникает, когда она возникает. Именно здесь она утверждается, когда она утверждается».

Монахи, любые жрецы и отшельники в прошлом, которые считали что-либо в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как постоянное, как счастье, как «я», как здоровое, как надёжное—все они взращивали жажду. Взращивая жажду, они взращивали обретение. Взращивая обретение, они взращивали страдание. Взращивая страдание, они не были свободны от рождения, старения и смерти. Они не были свободны от печали, стенания, боли, недовольства и отчаяния. Они не были свободны от страданий, я говорю вам.

Любые жрецы и отшельники в будущем, которые будут считать что-либо в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как постоянное, как счастье, как «я», как здоровое, как надёжное—все они будут взращивать жажду. Взращивая жажду, они будут взращивать обретение. Взращивая обретение, они будут взращивать страдание. Взращивая страдание, они не будут свободны от рождения, старения и смерти. Они не будут свободны от печали, стенания, боли, недовольства и отчаяния. Они не будут свободны от страданий, я говорю вам.

Любые жрецы и отшельники в настоящем, которые считают что-либо в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как постоянное, как счастье, как «я», как здоровое, как надёжное—все они взращивают жажду. Взращивая жажду, они взращивают обретение. Взращивая обретение, они взращивают страдание. Взращивая страдание, они не свободны от рождения, старения и смерти. Они не свободны от печали, стенания, боли, недовольства и отчаяния. Они не свободны от страданий, я говорю вам.

Представьте, монахи, бронзовую чашу с напитком, имеющим утончённый цвет, аромат и вкус, но смешанным с ядом. И мимо проходил бы человек, подавленный и страдающий от жары, уставший, обезвоженный, жаждущий пить. И ему сказали бы: «Почтенный, этот напиток в бронзовой чаше обладает утончённым цветом, ароматом и вкусом, но смешан с ядом. Если хочешь, пей. Если выпьешь, он доставит тебе удовольствие своим цветом, ароматом и вкусом, но, выпив, ты повстречаешь смерть или смертельные муки». И тут же, не обдумав, он выпил бы напиток, не отверг бы его, и посему повстречал бы смерть или смертельные муки.

Точно также, монахи, любые жрецы и отшельники в прошлом… будущем… настоящем которые считают что-либо в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как постоянное, как счастье, как «я», как здоровое, как надёжное—все они взращивают жажду… Они не свободны от страданий, я говорю вам.

Монахи, любые жрецы и отшельники в прошлом…

Монахи, любые жрецы и отшельники в будущем…

Монахи, любые жрецы и отшельники в настоящем, которые считают что-либо в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как непостоянное, страдательное, безличностное, как болезнь, как ужасающее—все они отбрасывают жажду. Отбрасывая жажду, они отбрасывают обретение. Отбрасывая обретение, они отбрасывают страдание. Отбрасывая страдание, они свободны от рождения, старения и смерти. Они свободны от печали, стенания, боли, недовольства и отчаяния. Они свободны от страданий, я говорю вам.

Представьте, монахи, бронзовую чашу с напитком, имеющим утончённый цвет, аромат и вкус, но смешанным с ядом. И мимо проходил бы человек, подавленный и страдающий от жары, уставший, обезвоженный, жаждущий пить. И ему сказали бы: «Почтенный, этот напиток в бронзовой чаше обладает утончённым цветом, ароматом и вкусом, но смешан с ядом. Если хочешь, пей. Если выпьешь, он доставит тебе удовольствие своим цветом, ароматом и вкусом, но, выпив, ты повстречаешь смерть или смертельные муки». И тот человек подумал бы: «Я могу утолить свою жажду водой, сывороткой, кашей или супом, но мне не стоить пить этот напиток, поскольку, если я сделаю так, это приведёт меня к вреду и страданию в течение долгого времени». Обдумав, он бы не выпил напиток, но отверг бы его, и посему не повстречал бы смерть или смертельные муки.

Точно также, монахи, любые жрецы и отшельники в прошлом… будущем… настоящем которые считают что-либо в мире, имеющее приятную и неприятную природу, как непостоянное, страдательное, безличностное, как болезнь, как ужасающее—все они отбрасывают жажду… Они свободны от страданий, я говорю вам».